Между порядком и хаосом


Пробраться из точки А в точку Б в квартире-студии коллекционера Михаила Алшибая можно лишь по узким тропинкам, проложенным среди картин, которые стоят, поддерживая одна другую, выглядывают уголками глаз из-за чьей-то картонной «спины», являют светящиеся лики или интригующие фрагменты. Здесь можно почувствовать дух непримиримого нонконформизма и удивительный комфорт, который встретишь только в кругу единомышленников. Для Михаила Алшибая, который собирает свою коллекцию уже более 30 лет, это не просто картины или артефакты — это захватывающие сюжеты и истории о тех, кто имел смелость не следовать общим канонам, порой забавные, но чаще драматические истории, которые толпятся в уже давно ставшем тесным для них помещении и ждут своей очереди быть рассказанным.


Интервью: Татьяна Панасюк
Фото: Елена Ростунова

 

И./ Михаил Дурмишханович, расскажите, с чего начался ваш путь коллекционера?

Я сам этого точно не знаю. Все время думаю над этим вопросом, но точного ответа нет. Я вырос в провинции, где не было никакого изобразительного искусства. Семья была очень приличная, родители были врачами. Мама любила классических художников-передвижников — и на этом все. В доме практически не было картин. Но все же какой-то интерес к искусству существовал уже с детских лет. Мой дедушка, отец моей мамы, тоже был врачом, и я в детстве рассматривал его старинные атласы кожных болезней и находил там некую эстетику. Может быть, это и было первым импульсом?

И./ Помните ли первые работы, которые захотелось приобрести? Как это произошло?

Я приехал в Москву учиться в медицинском институте, и передо мной открылся этот мир. Я не могу сказать, что был в него очень погружен. Выставок тогда было немного. Но я стал ходить в музеи, пристраивался к экскурсиям и слушал — и это меня захватывало. Несколько сильных впечатлений получил от знаменитых выставок «Москва — Париж» и «100 картин из музея Метрополитен» в Пушкинском музее. При этом где-то в конце 70-х — начале 80-х я был невероятно увлечен медициной и собирал медицинскую библиотеку, отдавая предпочтение старинным книжкам с картинками, хирургическим и анатомическим атласам.


И./ Но это тем не менее не переросло в собирательство книг?

Я не мог себе позволить собрать библиофильскую коллекцию, но у меня все-таки образовалась гигантская библиотека. И первым моим собранием стала коллекция художественных альбомов. Они стоили недешево, и их было трудно достать.


Позже, в 1982 году я совершенно случайно попал в качестве врача к знаменитому коллекционеру Якову Евсеевичу Рубинштейну, который был тяжело болен. В его небольшой квартире все стены были увешаны полотнами художников русского авангарда. Я был просто поражен. Я тогда не предполагал, что буду сам жить в такой же атмосфере через какое-то время. Я очень хорошо помню, что многие имена я узнавал. Я увидел Ивана Пуни, Антонину Софронову, Михаила Врубеля. В результате приобретения художественных альбомов у меня уже была какая-то подготовка. И вот тогда — я это очень хорошо помню — мне захотелось иметь настоящее художественное произведение у себя. Но прошло еще несколько лет. Я просто не мог себе представить в то советское время, когда у меня зарплата была 80–90 рублей, что можно приобрести произведение искусства. Но оказалось, что можно и вообще иногда даже довольно просто, если сконцентрироваться на современном искусстве, на художниках сегодняшнего дня. Это и стало для меня самым интересным.


К тому времени мне очень нравился как художник Казимир Малевич. Когда я еще жил в общежитии института, кто-то принес номер журнала «Америка» с репродукциями его работ, и меня поразило это искусство — супрематизм. Мне очень хотелось иметь Малевича, но в какой-то момент я понял, что это уже не только невозможно по экономическим причинам, но и не интересно мне — это уже установленные общепризнанные вещи, которым место в музее. Малевича у меня так и нет, хотя я хотел бы иметь рисуночек для некоторого контрапункта к тому, что я насобирал. И примерно в середине 80-х годов я впервые приобрел картину современного художника: это была абстрактная работа Беллы Левиковой — экспрессивная динамичная композиция. Затем был следующий эпизод: мне очень в то время нравился художник Анатолий Зверев, а один мой коллега был с ним хорошо знаком. Он собрал большую коллекцию его работ и говорил, что это очень просто: «Толя нарисует за бутылку». Мне тоже хотелось что-то иметь. Но Анатолий Тимофеевич внезапно умер в декабре 1986 года. Для меня это послужило каким-то импульсом к тому, чтобы начать собирать. Потому что очень легко с ним было познакомиться, что-то купить за небольшие деньги, пока он был жив, но как только он умер, все стало сложно. В результате я собрал достаточно много его работ, но это был непростой путь. Еще позже мой друг и коллега, профессор-кардиолог Давид Иоселиани познакомил меня с Владимиром Николаевичем Немухиным, великим художником, который недавно от нас ушел. Мы с ним дружили все это время после знакомства. Ему очень понравилось, что молодой человек, а мне тогда было 27 лет, заинтересовался современным искусством. И он сделал мне такую «наркотическую инъекцию» — подарил несколько акварелей Зверева на выбор и свою работу, тоже на выбор. И так постепенно я стал втягиваться в это дело, изучать эту эпоху так называемого нонконформистского подпольного искусства.


И./ Почему именно нонконформизм? Время такое было?

Мне всегда нравилось некое уклонение от общих канонов. Я потом пересмотрел многие свои концепции, но такое прямое искусство, реалистическое, которое часто бывает псевдоискусством, мне не было интересно. Мне был интересен жест, движение, противопоставление существующим нормам. Короче говоря, я стал собирать то, что иногда называют еще «другим» искусством. Оно было другим в нашей стране, на Западе же это был уже самый что ни на есть магистральный путь.

И./ А художники сегодняшнего дня, кого вы могли бы выделить?

Боюсь даже говорить, потому что обязательно кого-нибудь забуду. Я дружу со многими современными молодыми художниками. Среди них есть очень достойные, и немало. Это ребята, которые наследуют от нон-конформистов их принципы. Оля Чернышева, Тата Хэнгстлер, Дима Гутов, Андрей Филиппов, Костя Звездочетов, Сергей Шутов, Коля Наседкин и еще много имен. Есть художники более взрослого поколения, например, Ира Мещерякова — в 70–80–90-е годы она создала великолепные работы. Или Наталья Нестерова — замечательный художник из того же поколения семидесятников.

И./ А в наши дни у вас не складывается впечатления, что художников стало много?

Ощущения размытости не возникает — что теперь сложнее выискивать жемчужины? Да, искусство стало делать легко. Раньше, например, 200 лет назад, для того чтобы быть художником, нужно было долго учиться, осваивать технологии и так далее. Сегодня любая девушка может взять айфон, сделать две тысячи фотографий, и одна из них будет очень даже ничего, достойная — произведение искусства. Все эти процессы, связанные с техникой репродуцирования, были предсказаны еще в начале ХХ века мыслителями. Олдос Хаксли писал в начале 30-х годов, что в связи с повышением общей грамотности населения и увеличением количества изданий число авторов возросло и будет возрастать в геометрической прогрессии, а поскольку талант — это редкость, то мы можем в какой-то момент захлебнуться в потоке халтуры. Что-то подобное мы сегодня имеем. Очень сложно выбрать. Потому что действительно стало легко производить. В социальных сетях каждый выступает в качестве автора, иногда весьма остроумно. Но имеет ли это отношение к подлинному искусству — это вопрос. И существует ли вообще подлинное искусство?


И./ Если говорить о профессии хирурга, помимо того, что вы изначально видели красоту и живопись в человеческом теле…

Ну, это еще Леонардо и Микеланджело видели.

 

И./ Есть ли еще какие-то грани соприкосновения вашего хобби и вашей профессии хирурга?

Конечно, есть. А может быть, это спекуляция моя. Но я думаю, что, во-первых, хирургия — это тоже искусство, между прочим. Опять же вопрос в том, что мы понимаем под словом «искусство». Владимир Иванович Бураковский, знаменитый хирург, директор и основатель института, в котором я имею честь служить уже почти 40 лет, в одной из своих книг написал: «Говорят, что хирургия — это искусство, наука и ремесло. Но хирургия — это еще и философия». И конечно, медицина и хирургия имеют прямое отношение к искусству. Вообще это длинная тема. Искусство и хирургия переплетены с очень давних времен. Достаточно сказать, что анатомический атлас Андрея Везалия XVI — начала XVII века иллюстрировал картинками ученик Веронезе. И там, кажется, даже есть пара рисунков самого Веронезе. Леонардо да Винчи делал массу анатомических зарисовок, и, в частности, он дал первое очень близкое к реальности изображение коронарных артерий сердца, на которых я ежедневно оперирую. Можно еще глубже погрузиться в историю. Аполлон Мусагет, предводитель муз и бог искусств, между прочим, в то же время является богом врачевателей. И вообще в античности и в более поздние времена, в эллинистический период медицина и искусство были очень тесно связаны. И я могу абсолютно точно сказать, что когда я поступил на 1-й курс 2-го Московского мединститута и началась анатомия, я моментально влюбился в этот предмет. И я думал, что влюбился в медицину и хирургию, потому что анатомия и хирургия переплетены, а сегодня я могу сказать, что влюбился в искусство, потому что анатомия — это божественное творение, пропорции, и это все очень близко к искусству.


И./ Сколько лет вы уже коллекционируете?

Я начал примерно в 86-м году. Значит, уже более тридцати лет. Вообще коллекционирование очень украшает жизнь. Во-первых — это общение. Самое ценное и самое прекрасное, что у меня было, — это общение с художниками. Потому что это свободные люди, в разговоре с ними всегда рождаются какие-то мысли. А потом, когда накапливаются артефакты, это изумительно. Они вызывают у вас воспоминания, реминисценции. Рано или поздно, если вы собираете коллекцию, пусть даже небольшую, две-три вещи, они окажутся значимыми в каком-то контексте — не в смысле инвестиционной цены. Когда Вы покупаете картинку, особенно современного художника, вы отдаете какие-то небольшие деньги, по сути, за пустоту. Я это очень остро испытал в начале своего коллекционирования. И все же это настоящее. Ведь главное в нашей жизни — это то, что мы узнаем или познаем. И когда вы приобретаете картинку, это заставляет вас понять, искать, попытаться проникнуть в то, что с этим связано, и так далее.


Я всегда говорю, что собираю не произведения, не артефакты, а истории, которые существуют вокруг каждой работы или группы работ — это главное. Это может быть история самого художника, автора, и она всегда драматическая, или история работы, ее приобретения, поиска.


И./ Станут когда-нибудь эти истории книгой и сможем ли мы ее увидеть в каком-то обозримом будущем?

Я должен написать эту книгу, это очень важно. Но чтобы сделать настоящее серьезное дело, нужно закрыться в башне из слоновой кости и заняться только этим. А я не могу бросить хирургию. Однако я могу десятки таких историй рассказать.

И./ Расскажите что-нибудь, пожалуйста.

Есть забавные. Например, у меня висит «Рыбка» Владимира Яковлева, которая мне очень нравится. Подарил мне ее писатель Эдуард Лимонов. А история была такая — он как-то пришел ко мне и говорит: «Ты знаешь, у меня есть “Цветочек” Яковлева, он мне абсолютно не нужен, я его недавно вынул из рамы и бросил куда-то. Если хочешь, я его тебе подарю». Я ответил: «Ну, конечно, хочу». От таких подарков не отказываются. Через какое-то время он приносит мне работу и говорит: «Прости, пожалуйста, я думал, что это цветочек, а это оказалась рыбка». Человек 30 лет смотрел на работу, и ему казалось, что это цветочек! Но ведь Яковлев действительно очень много нарисовал цветов, да и рыбка эта замечательная, цветная. Или, например, у меня висит работа Василия Яковлевича Ситникова. Его собственных работ довольно мало. В каталоге выставки «Другое искусство», проходившей в Третьяковской галерее в 1991 году, было написано «Работ Ситникова в СССР нет». А у меня штук 30 его работ. Но еще, наверное, штук 50 работ его учеников. И вот такие обнаженные торсы — это была его система. У него была целая школа, он ее называл юмористически «Академия» и обучал там молодежь. На работах учеников его рукой всегда написано: урок такому-то, например, Юлию Ведерникову, и точная дата. А неподписанные работы — это обычно были его собственные. И эти работы, с одной стороны, — редкость. С другой — они просто прекрасны. А третий аспект — они не имеют никакой коммерческой ценности. То есть их можно при желании продать за какие-то жалкие деньги, но я хочу подчеркнуть, что я к инвестициям вообще не имею никакого отношения. Я никогда не собирал вещи из инвестиционных побуждений или целей. И хотя я не совсем девственник — я все-таки продал в своей жизни несколько работ, обстоятельства были такие, но если уж я с чем-то расставался, то только за очень большие по тем временам деньги, и я до сих пор жалею. Просто было безвыходное положение.



У меня есть вещи с удивительными историями. Например, работа художника Юрия Титова, который уже сорок лет живет в Париже, никому не нужен и всеми забыт. Эту картину мне подарил Володя Немухин, причем со словами «Я не знаю, кто это, возьми, может быть, разберешься». Я посмотрел — она подписана, хотя разобрать было нелегко: «Владимир Николаевич, это же Юра Титов», и он ответил: «Послушай, ты гений. Он точно ходил в тот дом. Как ты догадался?» С моей точки зрения, это вообще шедевр: неожиданные атрибуции, всплывание вещей, много чего. При этом абсолютно точно известно, что это не имеет никакой рыночной стоимости.


И./ Рыночная стоимость — это же вообще искусственно созданная вещь?

Конечно. Продают работу Ван Гога за 100 миллионов франков, а ее номинальная стоимость 100 франков. Определенно, есть спекулятивная составляющая.


И./ То есть имя Юрия Титова никогда не «выстрелит» на арт-рынке, думаете?

Для меня это не имеет никакого значения. Но я бы хотел, чтобы оно осталось в истории этого невероятного периода. Я не встречал его работ ни в музеях, ни где бы то ни было еще. Он эмигрировал в 74-м году, ему сейчас очень много лет. У меня есть еще один его холст, уже парижский. История его жизни трагическая, и она — как камертон всей ситуации той эпохи, художественной в том числе. Он был немного православным и явно антикоммунистическим, славянофильским и никуда уезжать не собирался.


Но у него была красавица-жена Лена Строева, и она его соблазнила уехать в Париж. Все, что я сейчас рассказываю, собрано по слухам. Когда они приехали в Париж, следом пришли отправленные им работы, и они оказались все испорченными: ящики с картинами были залиты серной кислотой — так советская власть мстила эмигрантам. Началась очень сложная жизнь в эмиграции, и Лена заболела тяжелой ностальгией. Говорят, что она пошла на сделку с советским посольством, и все закончилось тем, что она повесилась, а Юрий Титов после этого сошел с ума и просидел много лет в психиатрической больнице. И эта история как бы отражает жизнь того времени. В Москве же у них была квартира на Тверской, своего рода салон, где в 60-е годы собирались художники и другие деятели. И работа Юрия Титова, которая у меня висит, — это некий след, артефакт той эпохи. У меня вообще такое направление — акцент на полузабытые имена и трагические судьбы. А судьба подлинного художника — всегда трагедия. Даже если он при жизни получает славу и известность, все равно это трагическая ситуация.


И./ А интерес из-за рубежа к российским нонконформистам есть или им это вообще не понятно?

Это сложнейший вопрос. В последние 10 лет появился некий рынок и спрос на это искусство, но, конечно, его покупали только наши. На Западе это искусство почти не известно. У нонконформизма 60–70-х годов были свои коллекционеры, в основном дипломаты, которые собирали эти работы как этнографию, как некую экзотику. Недавно на русском языке вышла знаменитая книга, написанная западными искусствоведами, «Искусство с 1900 года», и там об этом периоде нет даже упоминания, даже такие имена, как Кабаков, не упоминаются. Конечно, этот период в искусстве не сравним, например, с русским авангардом, который оказал кардинальное влияние на Запад, или с невероятно мощным древнерусским искусством. Однако, с другой стороны, самая лучшая коллекция нашего искусства того периода находится в США, в Нью-Джерси. Ее собрал великий человек Нортон Додж, к сожалению, не так давно умерший. Но все же я думаю, что эта нонконформистская история имеет значение в мировом контексте и когда-нибудь займет свое место.

И./ Для России это вообще очень важное явление — нонконформизм, и в искусстве, и в общественной жизни, если принять во внимание нашу историю и, скажем так, склонность маршировать рядами.

Да, это было протестное искусство. Подлинное искусство — оно всегда в каком-то смысле протестное. Даже если художник выполняет заказы царствующих династий. Например, Веласкес, тоже протестный художник, хотя и придворный, пишет королевскую чету смутным образом в зеркале, а сам стоит при этом в полный рост перед нами, я «Менины» имею в виду. И царствующие особы молчали. Понимали, что художник имеет право и, может быть, он — главная фигура в истории, а не они. Власть, богатство — это все бренно, а вот художник... Веласкеса мы знаем, а они ушли в небытие.


И./ И все же можно ли рассматривать коллекционирование как инвестицию?

Я никогда не занимался инвестициями сознательно. Конечно, в каком-то смысле это получилось и стало все-таки инвестицией. Но если человек сознательно стремится к инвестированию, если человек в искусство хочет сознательно вложиться, это обречено. Только любовь. Если ты влюблен в это дело, проник в его глубину и получил какие-то знания и понимание вещей, это может стать инвестицией. Потому что главная инвестиция — интеллектуальная. Если ты внедряешься в любую мелочь и начинаешь находить в ней смыслы, это может стать инвестицией. Но если ты действительно влюблен в это, действительно погружен, то ты не можешь реализовать эту инвестицию, ты не можешь расстаться с этими вещами в обмен на деньги. Я видел коллекционеров, которые, собрав грандиозную коллекцию, продавали ее за безумные деньги и теряли смысл в жизни.


И./ Если задуматься о судьбе коллекции — это ответственность большая, ощущаете ее?

Ощущаю. Мне уже не так мало лет. Конечно, надо что-то придумывать. Нужно все отдать, но кому, куда?


И./ Просится идея создать музей нонконформистов.

В Питере он есть, а в Москве нет. Да, по большому счету нет. И в Питере — музей питерских нонконформистов. Я ими увлекался, и у меня есть их работы, несколько рисунков Александра Арефьева, например. Кстати говоря, он был фактически первым таким художником. Он начинал в конце 40-х годов. Но это совершенно другой нонконформизм, нежели московский. Если говорить о музее, то создать его — это серьезное дело, но не самое сложное, а вот содержать его… Конечно, если все это собрать в музее, это было бы явление. Я был бы счастлив. И человек, который взялся бы за это, мог бы зафиксировать себя в истории.


И./ Сколько работ в вашей коллекции? Вы ведете реестр?

К сожалению, не веду. Говорю везде, что 6 тысяч, но боюсь, что больше с учетом всего — графики, фотографий. Здесь, в студии, представлена только маленькая часть. И хотя атмосфера здесь немного безалаберная, но это моя жизнь. Как кардиохирург я работаю в ситуации стерильного порядка операционных. Как говорил Вальтер Беньямин, жизнь коллекционера простирается между полюсами порядка и хаоса. Хаос Вы здесь видите.


И./ Часть работ где-то выставляется?

Выставки непрерывно происходят, за последний год их было более десятка. Я вообще счастливый человек — у меня есть постоянная экспозиция части коллекции в музейном центре РГГУ на улице Чаянова. В течение 15 лет там экспонировалась коллекция Леонида Талочкина, который собирал примерно то же, что и я, но он был на 20 лет старше и начал собирать лет на 20 раньше.


Его коллекция переехала в Третьяковскую галерею, и РГГУ предложил мне занять освободившееся пространство. Я в какой-то момент пришел к тому, что выставлять работы необходимо. Это важно для художника. Лет двадцать назад я отказался дать на выставку работу одного крупного художника и рассказал об этом коллекционеру Игорю Сановичу, с которым дружил. И услышал в ответ: «Ты что, сумасшедший? Как ты посмел? Ты должен всегда давать работы на выставки. Это единственное, что ты можешь сделать для художника. Иначе зачем ты собираешь работы?» И этот разговор осуществил во мне переворот. В 80-е годы я собирал коллекцию для себя. Мои приятели ко мне приходили, видели все это на стенах и говорили: «Ты сумасшедший, к искусству это не имеет никакого отношения». Но потом это все разрослось и превратилось в целый мир, даже вселенную. В части выставочных проектов я сейчас взял таймаут на некоторое время, но у меня есть идея большой выставки, которая будет посвящена даже не искусству, а коллекционированию, потому что это очень интересная тема. Что толкает человека на этот путь? Что такое вообще эта коллекция? Мне хочется в очень необычном ракурсе это показать.



И./ В чем же он заключается, по вашему мнению, путь коллекционера?

Есть разные типы коллекционеров. Есть инвестиционные коллекционеры, которые сознательно собирают работы, понимая, что со временем это может вырасти в цене. Есть коллекционеры, которые занимаются этим из престижа, поскольку приобщаются к определенному кругу, входят в какие-то новые сферы — это тоже немаловажный момент. Об этом Бодрийяр писал, но это немного такая, говоря его словами, регрессивная тенденция. Человек замыкается в круге своих интересов. Есть также концепция, что коллекционеры несут просветительскую и познавательную функцию, но мне она тоже не близка, в этом присутствует некоторая искусственность. Я думаю, что подлинное коллекционирование — это плохо осознаваемая самим коллекционером страсть. Как любовь.

Подпишитесь на обновления журнала
Также в номере
Мы будем рады Вашим отзывам и готовы ответить на вопросы
Нажимая кнопку отправить, вы соглашаетесь
на обработку персональных данных.

© 2020 ООО «ИК ВЕЛЕС Капитал».

Лицензии профессионального участника рынка ценных бумаг, выданные ФСФР России 14 октября 2003 года, на осуществление депозитарной деятельности № 077-06549-000100, на осуществление дилерской деятельности № 077-06541-010000, на осуществление брокерской деятельности № 077-06527-100000, на осуществление деятельности по управлению ценными бумагами № 077-06545-001000. ООО «ИК ВЕЛЕС Капитал» предоставляет услуги агента по выдаче, погашению и обмену инвестиционных паев паевых инвестиционных фондов ООО «УК ВЕЛЕС Менеджмент».

Раскрытие информации ООО «ИК ВЕЛЕС Капитал».

Раскрытие информации ООО «УК ВЕЛЕС Менеджмент».
ООО «УК ВЕЛЕС Менеджмент». Лицензия на осуществление деятельности по управлению инвестиционными фондами, паевыми инвестиционными фондами и негосударственными пенсионными фондами № 21-000-1-00656 от 15 сентября 2009 года выдана ФСФР России, без ограничения срока действия. Лицензия профессионального участника рынка ценных бумаг на осуществление деятельности по управлению ценными бумагами № 045-14068-001000 от 25 октября 2018 года выдана ЦБ РФ (Банк России), без ограничения срока действия.) До приобретения инвестиционных паев паевых инвестиционных фондов получить подробную информацию о паевых инвестиционных фондах под управлением ООО «УК ВЕЛЕС Менеджмент» и ознакомиться с правилами, а также с иными документами, предусмотренными Федеральным законом от 29.11.2001 N 156-ФЗ «Об инвестиционных фондах» и иными нормативными актами федерального органа исполнительной власти по рынку ценных бумаг, включая сведения о местах приема заявок на приобретение, погашение и обмен инвестиционных паев, можно по адресу: г. Москва, Краснопресненская набережная, д. 12, под. 7, эт. 5, пом. 514, по телефону: + 7 (495) 967-09-13 или в сети Интернет по адресу: www.veles-management.ru. Информация, которая должна быть опубликована в соответствии с правилами доверительного управления паевых инвестиционных фондов, публикуется в «Приложении к Вестнику Федеральной службы по финансовым рынкам». Стоимость инвестиционных паев может, как увеличиваться, так и уменьшаться. Результаты инвестирования в прошлом не определяют доходы в будущем. Государство не гарантирует доходность инвестиций в паевые инвестиционные фонды. Прежде чем приобрести инвестиционный пай, следует внимательно ознакомиться с правилами доверительного управления фондом. Правилами доверительного управления паевыми инвестиционными фондами, находящимися под управлением Общества с ограниченной ответственностью «Управляющая компания ВЕЛЕС Менеджмент», предусмотрены надбавки к расчетной стоимости инвестиционных паев при их выдаче и скидки к расчетной стоимости паев при их погашении. Обращаем Ваше внимание на то, что взимание скидок и надбавок уменьшает доходность инвестиций в инвестиционные паи паевых инвестиционных фондов.
Открытый паевой инвестиционный фонд рыночных финансовых инструментов «ВЕЛЕС – Глобальный». Правила доверительного управления фондом зарегистрированы ЦБ РФ (Банком России) 25 июля 2019 года за №3784. Открытый паевой инвестиционный фонд рыночных финансовых инструментов «ВЕЛЕС – Валютный». Правила доверительного управления фондом зарегистрированы ЦБ РФ (Банком России) 25 июля 2019 года за №3782. Открытый паевой инвестиционный фонд рыночных финансовых инструментов «ВЕЛЕС – Консервативный». Правила доверительного управления фондом зарегистрированы ЦБ РФ (Банком России) 25 июля 2019 года за № 3783.

Предостережение для инвестора.
Информация, представленная на сайте, не является офертой, предложением либо руководством к действию и не несет в себе стремление побудить Вас к той или иной сделке или операции с ценными бумагами и финансовыми инструментами. Приводимые показатели доходности не определяют будущую доходность вложений и эффективности каких-либо сделок и (или) операций; результаты чьей-либо инвестиционной деятельности в прошлом не определяют доходы инвестора в будущем. Финансовая терминология, используемая на сайте, имеет целью разъяснение условий инвестирования и может не совпадать с понятиями и определениями, данными в законодательстве.
Информация, представленная на сайте, не является индивидуальной инвестиционной рекомендацией, и финансовые инструменты либо операции, упомянутые в ней, могут не соответствовать Вашему инвестиционному профилю и инвестиционным целям (ожиданиям). Определение соответствия финансового инструмента либо операции Вашим интересам, инвестиционным целям, инвестиционному горизонту и уровню допустимого риска является Вашей задачей. ООО «ИК ВЕЛЕС Капитал» не несет ответственности за возможные убытки в случае совершения операций либо инвестирования в финансовые инструменты, упомянутые в данной информации, и не рекомендует использовать указанную информацию в качестве единственного источника информации при принятии инвестиционного решения.

Отзывы

Использование, копирование и распространения материалов сайта допускается в соответствии с правилами лицензирования Creative Commons Attribution 4.0. International license, и возможно только с указанием ссылки на сайт https://veles-capital.ru/.